Райт Ричард / Утренняя звезда

    Ричард Райт.
     Утренняя звезда
 
    -----------------------------------------------------------------------
    Пер. - Н.Дарузес.
    В кн.: "Ричард Райт. Сын Америки. Повести. Рассказы".
    М., "Прогресс", 1981 (Библиотека литературы США).
    OCR & spellcheck by HarryFan, 21 August 2001
    -----------------------------------------------------------------------
 
 
 
 1
 
    Она  стояла,  приблизив  свое  черное  лицо  к  запотевшему   окну,   и
 раздумывала: когда же наконец перестанет лить дождик? Пожалуй, зарядил  на
 всю неделю! Прислушиваясь, как дождь барабанит по крыше,  она  следила  за
 бесшумно  скользящей  полосой  желтого  света  -  прожектором  на  далеком
 Мемфисском аэродроме. Он то и дело прорезал  дождливую  тьму,  на  секунду
 замирал над ее головой, словно  сверкающий  меч,  и  пропадал  снова.  Она
 озабоченно вздохнула - Джонни-Бой день-деньской месит грязь, а  башмаки-то
 у него худые... В окно ей видны были черноземные поля, уходившие далеко во
 тьму. Почва  уже  не  вбирала  дождя:  повсюду  стояли  лужи.  Зевая,  она
 пробормотала: "От дождя и вред и  польза.  Либо  всходы  поднимутся,  либо
 сгниют в воде, как в могиле". Ее руки были спокойно сложены на животе,  от
 кухонной  жары  на  лбу  выступила  легкая  испарина.  В  плите   тихонько
 потрескивали дрова, овощи в горшке закипали, и время от времени  слышалось
 негромкое бульканье.
    "Мог бы поручить кому-нибудь другому бегать под дождем. Другие  сделали
 бы это не хуже. Да где там!  Разве  Джонни-Бой  доверит  кому-нибудь  свое
 дело? Непременно надо самому..."
    Она взглянула на груду влажного белья в цинковой лохани. Ну ладно, пора
 за работу. Повернувшись, она прихватила  утюг  толстой,  в  несколько  раз
 сложенной  тряпкой,  быстрым  движением  коснулась  его  смоченным  слюной
 пальцем. Накалился! Нагнувшись, она  выхватила  из  лохани  синюю  рабочую
 блузу и встряхнула ее. Выпрямившись, она быстро и ловко  перехватила  утюг
 правой рукой, левой достала кусок воска из жестянки и провела им по  днищу
 - воск зашипел, как масло на сковороде. Теперь она уже ни о чем не думала;
 ее руки машинально двигались, выполняя привычный трудовой обряд. Расправив
 рукав, она водила по нему взад и вперед горячим утюгом, пока влажная ткань
 не стала жесткой. Она вся ушла в работу, и сама собой с ее губ сорвалась и
 зазвучала песня далекого детства:
 
    Он - лилия долины, он - утренняя звезда,
    Он первый среди многих и светоч моей души...
 
    Налетел ветер и обдал окно дождем. Пора бы  Джонни  вернуться  домой  к
 ужину. А хорошо, если б Сэг тоже вернулся сегодня! Как в старое  время.  А
 может быть, он скоро вернется. В письме,  что  она  получила  от  него  на
 прошлой неделе, были  слова:  "Не  оставляйте  надежды..."  Что  ж,  будем
 надеяться. Тогда оба сына, Сэг и Джонни-Бой, опять были бы с ней.
    Невольно  вздрогнув,   она   перестала   водить   утюгом   и   замерла,
 прислушиваясь. Но слышен был только убаюкивающий шепот дождя. Э, что толку
 так нервничать. Вечно я тревожусь перед этими собраниями. Напугана  с  тех
 пор, как Сэга арестовали. Она услышала тиканье часов и взглянула  на  них.
 Джонни-Бой опаздывает на целый час! И устал же  он,  верно,  таскаться  по
 этой грязи... Но это еще был не настоящий страх, скорее, это чувство  было
 похоже на тяжелое раздумье, чем на страх; казалось, она прижимает  к  себе
 страшную явь, ощущая ее острые режущие тело углы; будто  подставляет  руку
 под ледяную струю в морозное зимнее утро.
    Она водила утюгом все  быстрее,  словно  работа  могла  отвлечь  ее  от
 тяжелых мыслей. Но разве могла она забыть, что Джонни-Бой  ходит  по  этим
 мокрым полям, собирая черных и белых коммунистов на завтрашний митинг? Как
 раз на этом деле и поймал шериф Сэга, избил его, чтобы дознаться, кто  его
 товарищи и где они. Бедный  мальчик!  Они  его,  должно  быть,  избили  до
 полусмерти. Но, слава богу, он ничего не сказал. Мой Сэг  не  какой-нибудь
 неженка. Всегда был смелый.
    Это случилось год назад. И теперь каждый раз  перед  такими  собраниями
 прежний страх возвращался к ней. Она водила утюгом, и перед  ней  вставали
 вереницей дни тяжелого труда; дни, когда она стирала и гладила, чтобы  Сэг
 и Джонни-Бой были сыты и могли заниматься партийной  работой;  дни,  когда
 она носила стофунтовые узлы с бельем на голове, шагая по полям и в  дождь,
 и в сушь. В то время ей нетрудно было носить стофунтовые узлы, старательно
 уравновесив их на голове и привычно ступая по  рядам  кукурузы  и  хлопка.
 Только в тот раз узел показался ей тяжелым,  когда  она  узнала,  что  Сэг
 арестован. В то утро она возвращалась домой с  узлом  на  голове,  опустив
 усталые  руки,  шла  медленно,  не  глядя  по  сторонам,  а  Боб,  товарищ
 Джонни-Боя, окликнул ее с другой стороны поля, подошел и сказал, что шериф
 арестовал Сэга. В то утро узел показался ей тяжелым, как никогда.
    И с каждой неделей жить становилось все тяжелее,  хотя  она  никому  об
 этом не говорила. Становилось все тяжелее поднимать узлы с бельем,  утюги,
 лохани с водой, всю спину у нее разламывало, и работа отнимала куда больше
 времени, чем прежде, а все потому, что Сэга взяли, а  скоро,  может  быть,
 возьмут и  Джонни-Боя.  Чтобы  заглушить  боль  и  тревогу,  переполнявшую
 сердце, она стала напевать мелодию, потом зазвучали слова:
 
    Он со мной идет рядом, он со мной говорит,
    Говорит мне, что мы его дети.